Глушко, Мария Васильевна. Мадонна с пайковым хлебом : роман / Мария Глушко ; художник Елизавета Бухалова. – Санкт-Петербург ; Москва : Речь, 2025. - 253, [2] с. : ил., портр. – (Вот как это было). – Текст : непосредственный.

     Об авторе:
  Мария Васильевна Глушко (18 января 1922 — 27 марта 1993) — советская писательница, сценарист, одна из самых популярных крымских литераторов XX в.
  Автор около 20 романов, повестей, рассказов и киносценариев.
  Прообразами героев писательницы становились учителя, врачи, учёные, рабочие, колхозники, депутаты, водители троллейбусов — люди разных профессий, с которыми она знакомилась в поездах по полуострову.
  По мотивам её произведений были сняты фильмы:
   • «Каждый вечер после работы» (киностудия им. А. Довженко, 1973) — по повести «Елена Николаевна»;
  • «Год активного солнца» (Одесская киностудия, 1981) — по одноимённой повести.
  Одно из самых известных произведений Марии Глушко — автобиографический роман «Мадонна с пайковым хлебом».

     Краткая аннотация:

  1941 год... Студентка Нина Нечаева, ожидающая ребёнка, прощается с супругом и отправляется в эвакуацию в Ташкент. Ей, дочери генерала, не знавшей лишений, суждено увидеть и узнать войну настоящую, спутники которой – голод и холод, потери и предательства.
  Не раз смерть заглядывала в глаза Нине, но девушка боролась – не ради себя, а ради сына. Её судьба, судьба её семьи – яркое отражение истории нашей страны.
  И роман Марии Глушко повествует о том, как из малого складывается идеал материнства и что значат в нашей жизни самопожертвование и сострадание.

Отрывок

     ... Вечером подъезжали к Ташкенту.
     В вагоне поднялась суета, упаковывали вещи, капитан снял её багаж — два чемодана и два перетянутых ремнями мешка, — сверху пристроил свой портфель и ушёл, курить. Тихо пререкалась пожилая пара напротив, он рылся в открытом чемодане, перекладывал вещи, что-то искал, она взвинченно выговаривала ему и тоже принималась искать; наконец, они закрыли чемодан и успокоились.
     Нина безучастно смотрела в окно, там крупными невесомыми хлопьями сеялся снег, и всё было бело и тревожно, она мельком подумала, что надо бы вытащить носки, но тут же и забыла об этом, сидела, нервно поглаживая сумочку. Время от времени дышала в ладони, пытаясь согреть руки, уже совсем не топили, и было очень холодно, ноги в ботиках стали тяжелыми, как колоды.
     Теперь она твёрдо знала, что никто её не встретит. Людмилы Карловны в Ташкенте нет и никогда не было, она не понимала, откуда это предчувствие, но верила ему. У нее иногда случалось так, что она наперед угадывала события: когда мать повезла в деревню родителям отца продукты, Нина знала, что больше не увидит её. Они с отцом провожали её, мать из вагона смотрела на них, улыбалась, взмахивала маленькой ладонью, и Нина — ей было чуть больше десяти — вдруг заплакала, она подумала, что видит маму в последний раз... Мать умерла там от тифа, и Нина её больше не видела.
     Она поймала на себе пристальный взгляд попутчицы, в своей шляпке та была похожа на состарившуюся актрису, — и почему она так смотрит на меня, неужели догадывается, что меня некому встречать?
     Красивая у вас коса, — улыбнулась она краешком губ, и от этой мягкой улыбки Нине стало печально, она боялась, что расплачется сейчас, — всё-то я плачу, только и умею, что плакать, недаром мачеха говорила: «У нашей Нины глаза на мокром месте, вечно из них течёт».
     Дёрнувшись в последний раз, поезд остановился, вошёл капитан, взял её чемоданы:      – Пока побудьте, я вернусь за мешками.
     Потом он вернулся с мальчиком-подростком, они, молча взяли вещи, понесли к вокзалу. Капитан ничего не объяснил, Нина почти бежала за ним, боясь, что сейчас упадёт от голода и усталости.
     У широких дверей вокзала стоял пожилой милиционер, но их пропустили, и Нину сразу обдало теплом. Здесь тоже всё было забито, лежали на полу старики и женщины, оставив узкие дорожки-проходы; они прошли мимо зала ожидания, на дверях которого было написано: «Только для пассажиров с детьми», но, как видно, и зал не мог вместить всех, дети спали на полу, на коленях матерей, укрытые одеялами и платками.
     Капитан постучал в стеклянную дверь ресторана, дверь открыли, и они вошли в зал, где сидели одни военные, потащили вещи в буфетную. Полная женщина в белом кружевном переднике, откинув занавеску, отделяющую буфет от подсобки, пропустила их, сказала:
     — Только до утра.
     Потом она и тот подросток — наверно, её сын — вышли, капитан взял у Нины портфель, облегченно вздохнул.
     — Ну, вот. Сейчас вас покормят и устроят отдыхать.
     С лица и шапочки Нины текло, она полезла в сумку за платком, под руку попался покоробленный клочок газеты — ах да, это же про отца! Ей захотелось показать газету капитану и сказать, что это её отец, но она боялась, как бы он не подумал, что она хочет и дальше навязать себя его заботам.
     — Спасибо вам. Что бы я без вас делала?
     — А, чепуха. Не я, нашёлся бы кто-то другой...
     Он притронулся ладонью к козырьку фуражки и пошёл, легко покачивая крутыми плечами, она смотрела, как сзади по разрезу разлетаются полы его шинели, и удивилась, что он не в шапке, а в фуражке.
     Женщина принесла ей не то гуляш, не то бефстроганов с пшённой кашей и компот со сладким пончиком.
     — Хлеба, извините, нет.
     У неё было усталое измученное лицо, она села у стола-шкафчика, подперев щеку ладонью, и всё смотрела на Нину. Нина старалась есть медленно и нежадно.
     — Москву-то сильно бомбят?
     — Бомбят.
     Потом она позвала мальчика — его звали Ваней, — велела приготовить постель. Ваня составил пустые стулья в два ряда, принялся стелить байковые одеяла.
     — Только до утра, дальше нельзя, — повторила женщина. — Спокойной вам ночи.
     Нина подумала: как бессмысленно звучит теперь это «спокойной ночи», и разве с начала войны была, у кого-нибудь хоть одна спокойная ночь?
     Она разулась, стянула мокрые чулки, достала из чемодана носки, вытащила чёрный свитер, натянула носки, повесила чулки на спинку стула и осторожно легла. Лежала, боясь повернуться, чтобы не разъехались легкие скрипучие стулья, и старалась решить, что же ей делать завтра.
      Долго не могла согреться, очень хотелось горячего чая или хотя бы кипятку. Оттуда, из зала, вплывали запахи еды и табачный дым, слышался гул голосов и стук ножей, и вдруг она увидела Марусю: та, лукаво улыбаясь, подавала ей большой каравай белого хлеба. «Зачем мне столько?» — хотела спросить Нина, но не могла — голоса не было...