Симоньян, Маргарита Симоновна. В начале было Слово - в конце будет Цифра / Маргарита Симоньян. - Москва : АСТ, 2026. - 462, [1] с. - (Мысли о Родине). - Текст : непосредственный.
Об авторе:
Маргарита Симоновна Симоньян (1980 –) российская журналистка, теле- и радиоведущая, медиаменеджер, пропагандистка, сценаристка.
Главный редактор государственного телеканала «RT» (с 2005 г.), международного информационного агентства «Россия сегодня» (с 2013 г.) и информационного агентства «Sputnik» (с 2014 г.), ведущая авторского проекта «Ч.Т.Д.» (с 2022 г.).
Лауреат премии Правительства Российской Федерации в области средств массовой информации (2020 г.).
В 2010 г. вышла в свет первая книга Маргариты Симоньян «В Москву!».
Краткая аннотация:
Давно отгремела ядерная война, давно изобрели медицинское воскрешение, и на Земле, населённой сотней миллиардов воскрешённых людей, официально объявили последние времена. Развалины бывших городов украшены портретами святой свиньи Гертруды, которой в далеком 2020 г. Илон Маск впервые вживил чип. Сейчас уже всё человечество прочипировано – впрочем, и слово «человек» запрещено Демократией, как и слово «Бог». Миллиардами человекоподобных правит «Искусственное Я». Так проходят последние дни в ожидании конца света...
Молодой ученый Альфа Омега и его ассистентка ищут способ спасти человечество, но осознают, что сделать это можно только, бросив вызов всесильному ИЯ...
Маргарита Симоньян написала роман о том, как реально произойдет Апокалипсис – в строгом соответствии с библейскими пророчествами.
В интервью автор рассказывает, что эта книга стала главным делом её жизни: «Бог есть, а смерти нет. Но только для тех, кто поторопится заслужить рай и бессмертие, ведь времени почти не осталось».
Отрывок
— Пришли, отрок. Дай заступ, — сказал Учитель.
Он остановился недалеко от старой оливы, у которой снизу, под сизыми листьями трепыхались полумёртвые жёлтые. Олива напомнила Прохору брошенную собаку с базара, с такой же свалявшейся под брюхом жёлтой отжившей шерстью. У этого пса давно погибли все, к кому он когда-либо привязался, и стаю его перемучили ничего не знающие и оттого особо жестокие дети, — и Прохору стало жалко себя.
Как будто почувствовав это, Учитель сказал:
— Видишь лаванду? Когда всё закончится, поищи себе мёд.
— Что закончится, Учитель? — настороженно спросил Прохор.
Но Учитель опять промолчал и постучал заступом по земле. Земля отозвалась лязганьем камня и змеиным шипом песка. Утерев лицо рукавом своего выцветшего хитона, когда-то коричневого, а теперь грязно-бурого, как давно пролитая кровь, Учитель ударил заступом.
— Ты правильно записывай, Прохор. Они и без твоих ошибок всё перепутают.
— Учитель, почему ты не даёшь мне тебе помочь? — осторожно начал Прохор.
— Если ты будешь копать, кто же будет Слово Божье записывать? Я-то уж букв не вижу. А камни вижу пока.
— Потом запишу.
— Потом не получится. Время пришло.
Через час заблудившееся полупрозрачное облачко споткнулось о солнце и на минуту спрятало его, как будто накрыло саваном. Солнце мгновенно перестало жалить, оставив только крахмальные ленты трёх пыльных лучей между веток оливы.
Учитель, тяжело утерев пот, осторожно спустился в яму. Камни лязгали, против воли двигаясь под его ногами. Песок недовольно шипел.
— Для чего эта яма, Учитель? — спросил, наконец, Прохор, и лицо у него скривилось, как у младенца, собирающегося заплакать.
— А где платок, отрок?
Прохор, не смея повторить свой вопрос, достал из котомки платок, который ему отдала торговка. Учитель взял платок, подержал его, приложил к лицу. Поднял к небу седую голову и воскликнул радостно и торжественно:
— Свидетельствующий сие говорит: ей, гряду скоро! Аминь.
— Это тоже записывать, Учитель? — спросил, давясь комом в горле, Прохор.
— Тоже, тоже. Устал писать, отрок? Всё. Это последнее слово. Уже больше ничего не будет… Ей, гряди, Господи Иисусе! Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.
Учитель вдруг воздел руки к небу и засмеялся по-детски: счастливо и бесспорно, — такого смеха Прохор никогда раньше у Учителя не замечал. Из-под седых ресниц пробивались скудные слёзы.
— А теперь, — сказал Учитель, — подай чернильницу и перо.
Прохор, не смея перечить, молча протянул Учителю чернильницу и перо. Учитель небрежно бросил их в яму. Длиннопалые сизые ветки испуганно вздрогнули.
По ближайшей горе карабкался виноградник. Ровно в полдень слепящее солнце водрузилось на вершину этой горы, венчая склон виноградника, и гора стала похожа на разодетого в пышный зелёный бархат мифического циклопа, о котором Прохору рассказывала гречанка-торговка.
Учитель подоткнул хитон, ощупал острые камни ямы, встал на колени. И вот тут Прохор не выдержал — разрыдался так, что позавидовала бы вчерашняя гроза над Эфесом, сорвавшая камышовую крышу с лачуги вдовы-христианки, приютившей Учителя с Прохором, в которой они спали на жёстких циновках, когда возвращались с разбитыми пятками после проповедей в селениях, где им поначалу никогда не бывали рады, но Прохор знал, что к концу дня, когда закат уйдёт за камышовые крыши, пытаясь поджечь их нижней горящей дугой, вдовы, сироты, калеки, а иногда и здоровые, сытые, будут, толкаясь, ползти за Учителем, спеша потрогать хоть край его оборванного хитона цвета давно пролитой крови.
— Всё ли ты истинно записал, Прохор? Не пропустил ли ты главное, отрок? — не обращая внимания на рыдания Прохора, спросил Учитель.
— Главное? Что тут главное? — воскликнул Прохор, размазывая по лицу слёзы и пыль. — Что у саранчи женские волосы и хвост скорпиона? Что у всадников хвосты из змей? Что животные исполнены очей спереди и сзади? Что всё погибнет — и деревья, и реки, и море, и суша? Что тут главное???
Учитель закрыл руками глаза в белёсых старческих бельмах.
— Ничего ты не понял, Прохор!
— Да никто ничего не поймет! — закричал, в отчаянии, Прохор. — Никто никогда ничего не поймет!
— Когда придут последние времена, все всё поймут, — устало сказал Учитель и значительно оглядел яму. Прохор, вцепившись в оливу, как будто она могла быть спасением, зажмурил глаза. Он не увидел, а лишь догадался по лязганью огрызающихся камней, что Учитель улёгся в свою могилу. Заблудившееся овечье стадо душераздирающе блеяло.
Учитель скрестил на груди руки, губы его затрепетали.
— Когда придут последние времена… — прошептал он. — А теперь пришло моё время. Сыпь, отрок!
Прохор оторвал себя от оливы, исцарапав лицо и погубив несколько длиннопалых веток, и закричал:
— Нет!!! Я не могу, Учитель! Не требуй от меня!
— Я ничего не требую, отрок, — сказал Учитель, чуть повышая голос. — Это Господь требует. Такова Его воля. Ты осмелишься ослушаться Его? Ты? Лучший из моих учеников???
Учитель накрыл лицо полупрозрачным платком. Дрожа всем телом, Прохор неслушающимися руками взял заступ, не в силах противостоять надвигающейся на него Божьей воле, которую он столько лет старался понять, но так и не понял.
Поначалу Учитель ещё видел свет сквозь полупрозрачную ткань платка, накрывшего его, как облачко за час до этого накрыло солнце, но комья земли, песка и камней вскоре закрыли свет, и осталось только удушье, немногим мучительнее духоты перед вчерашней грозой, а наступившее после удушья бессилие почти походило на безмятежность, избавив Учителя, по крайней мере, от привычной бессонницы, прикормленной похотливой греческой похвальбой почтенных отцов семейств, которые входили на закате в библиотеку Цельса, и жёны почтенных греков делали вид, что не знают о подземном ходе, прорытом от библиотеки прямиком в бордель, откуда отцы семейств вываливались ближе к полуночи, уже не заботясь о том, что их кто-то увидит и кто-то осудит.
«Гряди, гряди, гряди», — стучало в висках. Потом стук отдавался глухим посторонним эхом, пока и эхо совсем не умолкло, и не исчезло душераздирающее блеяние заблудившегося овечьего стада, умолк заступ, умолкла кровь в пересохших жилах, и за мгновение до забвения Учитель увидел склонившееся над ним освещённое пыльным лучом лицо босоногого Человека с длинными шёлковыми волосами, странно шёлковыми для бродяги, — то же лицо, что годы назад улыбнулось ему и сказало: «Брось свою рыбу и следуй за мной, Иоанн».